Юрий Рост: "Ленина и Сталина я видел в гробу"

Поговорив с Юрием Ростом, понимаешь, что, прежде всего, он – человек свободный. В каких бы обстоятельствах ни оказывался. Живет без оглядки, снимает то, что притягивает глаз, рассказывает о том, что сам находит стоящим внимания, делает то, что считает нужным. Даже в походке его есть эта внутренняя свобода. Та, что так притягивала читателей к его материалам: сначала в "Комсомолке", потом в "Литературке", а сейчас – в "Новой газете". И в его книгах. На нашу встречу он привез гигантский том – выпущенное к его 70-летию собрание его эссе и фотографий под общим названием "Групповой портрет на фоне века" (кстати, несмотря на дороговизну, книга была распродана мгновенно, разошелся уже и второй тираж…). Это всегда был его главный жанр, который он и изобрел – рассказы с фотографиями. Но что было вначале – текст или образ?

– Кем вы были сначала – человеком пишущим или снимающим?
– Когда я пришел в "Комсомольскую правду", первую свою заметку проиллюстрировал собственным снимком. Так и пошло. Потом действительно возник этот жанр – мы называли его "Взглядом": тексты с фотографиями. Я иллюстрировал собственные статьи, но иногда делал материал, отталкиваясь от фото. Картье-Брессон утверждал, что он любитель. Я тоже могу сказать это о себе: как любитель я снимал много вещей, которые казались необязательными. А теперь они работают, они нужны, из них получился слепок времени. Так собралась книга.

– Ее можно назвать "Собранием сочинений"?
– Нет. Она посвящена только людям, тем, которые прожили двадцатый век. Многое не поместилось. Я думаю, если хватит времени, сделать еще одну. Я ведь начал фотографировать в середине века. Первая карточка, которая сохранилась, – она есть в книге: мои друзья по киевскому двору, 1947 год…

– Как здорово она сделана!
– Фотография свидетельствует, что автор в своем развитии остановился на уровне восьмилетнего ребенка. Дальше его творческий метод остался неизменным (смеется)…

– Вы упомянули Картье-Брессона, с которым были знакомы. Он сам свои фото не печатал – просто снимал и посылал другим…
– Он был членом организации "Магнум" и посылал туда пленки. Я же не состоял нигде, включая КПСС, поэтому все негативы – у меня. Их довольно много, по-моему, больше миллиона кадров. Практически все сохранилось, за некоторыми исключениями. Например, в марте 1970-го я впервые снял Андрея Сахарова. Негативы хранил в редакции "Комсомольской правды", где тогда работал. А когда уходил, обнаружил, что они странным образом исчезли – то ли потерялись, то ли кто-то взял. Поэтому из того времени сохранились только два снимка. Обычно я автографов не беру. А тут мой товарищ попросил, чтобы Сахаров ему подписал фото, ну и я тоже. Эта фотография осталась у меня дома. Вторая связана с трагическими воспоминаниями. Когда Сахаров умер, Елена Георгиевна Боннер позвонила: "Юра, бери камеру и приезжай". У академика было в конце жизни две квартиры: все жили сначала в одной – дети, мама, Сахаров с Боннер, а после возвращения из ссылки он получил вторую, двухкомнатную. В ней и умер. И вот сижу я там, и вдруг приходит Боннер и приносит мне мою фотографию: молодой Сахаров. Я думаю, что если бы снимали художественный фильм о Сахарове, то только один актер мог бы его сыграть – Смоктуновский. Фотография была по краям немножко затерта: когда Сахаров ухаживал за Боннер, он ей ее подарил в качестве "визитной карточки". Она мне ее не вернула. Я просто переснял фото. А все остальные сахаровские негативы, других лет, – их больше полутысячи – я передал в Фонд Сахарова.

– А как вы вообще храните свой огромный архив?
– Какую-то часть негативов я разобрал. В основном, по двум типам: персоны и события. Очень многое пока в рулонах, которые хранятся кое-как. Но иногда достаю оттуда что-то интересное… Мне представляется, что все это нужно тем, кто еще помнит, кто прошел через нашу историю. Через некоторое время это потеряет свою остроту. Уже сейчас нужно многим объяснять…

– Среди людей, которым вы посвящали свой "Взгляд", много людей культуры Грузии – Этери Анджапаридзе, Отар Иоселиани…
– Я снимал не деятелей культуры, я снимал своих друзей. Я просто Грузию очень люблю, любил и никакие нынешние идиотические события моего отношения к ней изменить не могут, я всегда буду ее любить. В этой книге есть трагедия 9 апреля – я оказался единственным фотожурналистом в тот день на Проспекте Руставели… Я снимаю тех, кого знаю, кого люблю и в которых я уверен – в них должна быть некая достоверность. Вот нищий, но с таким пронзительным взглядом – я не мог его не сфотографировать.

– У каждой вашей карточки есть история, не всегда рассказанная в эссе. Поделитесь.
– Вот "Наводнение в Петербурге". Я тогда не знал знаменитой фотографии Картье-Брессона, в которой человек прыгает через лужи, хотя сходство есть. Это заставка к очень интересной истории, когда я провел ночь в квартире Пушкина. Текст назывался "Пушкина нет дома". Мне повезло: я жил напротив музея-квартиры поэта на Мойке, в бывшем доме Дельвига, и каждый вечер смотрел, как зажигаются или гаснут окна в здании. Я познакомился с удивительной женщиной, Ниной Ивановной Поповой, она сейчас возглавляет музей Ахматовой в Фонтанном доме, а тогда работала на Мойке. Мне пришла в голову вороватая идея переночевать в доме Александра Сергеевича. Конечно, никакого официального разрешения мы бы не получили. Но я провел там ночь. У меня были все ключи и отмычки – я мог попасть в кабинет поэта, в любую другую комнату, но ноги меня туда не вели. Я так и просидел в полупустой комнате под большим пушкинским портретом работы Кипренского, слушая ночь. Был это какой-то удивительный, вневременной звук: тикали часы, дворник чистил снег, какие-то шорохи, шаги на улице. Мне предстояло сделать очерк об этом, но я не мог "подставить" людей, которые помогли мне провести эту ночь у Пушкина. Я решил написать в тоне предположения – "что было бы, если бы…". В очерк вошла целая серия фотографий – все есть в книге. На одну хочу обратить ваше внимание – это Черная речка, приблизительно то место, где могла быть дуэль с Дантесом, снег, березы. Я снял фотографию с высоты упавшего человека – Пушкина. То, что он мог, падая от пули, увидеть…

– Вы "ставите" свои фотографии или подсматриваете их?
– Естественно, что-то выстраиваешь. Но это не постановочная фотография в чистом виде. Да, люди, которых я снимаю, видят меня. Мне скрываться незачем. Собственно, я и пишу, и снимаю мое представление об этих людях. Другой человек придет и иначе увидит. Я создаю тот образ, который именно мне представляется достоверным. Создаю снимками и текстом. Иногда это очерки, маленькие или большие. Иногда эссе, почти не связанные с фотографией, но тем не менее они как бы "пользуются соками" друг друга.
Вообще, когда мы видим фотоаппарат, мы всегда "делаем лицо". В связи с этим – любопытная история. Когда Андрей Дмитриевич Сахаров приехал из Горького, из ссылки, я пришел его снимать. Было это в начале января. Взял с собой на всякий случай много фотоаппаратов, объективов, еще не зная, какой пригодится. Но оказалось, что пленка у меня только одна. Я ничего не сказал. Нашел место – у окна, посадил его, день был пасмурный, и начал снимать. Вдруг он спрашивает: "В пленке 36 кадров"? Отвечаю: "36". – "А вы сняли 40". Я открыл аппарат и показал, что пленки там нет вообще. Мне надо было, чтобы он перестал меня учитывать. Он сказал: "Я понял задачу. Заряжайте". И я снял ее полностью. Это был единственный случай, когда я целую пленку потратил на одну композицию – я человек экономный.

– Пользуетесь ли вы цифровой камерой?
– В поездке удобнее пользоваться цифровой. Она легче, мобильнее.

– А как вы относитесь к цвету?
– Людей я снимаю черно-белыми. Такие и есть (смеется). А мир – цветным. Следующая книга, если она произойдет, будет с некоторым числом цветных фотографий. Там вообще не будет людей, даже их присутствие не будет ощущаться: мир, который нам не удалось присвоить.

– Многие ваши фотографии стали главными "визуальными определениями" той или иной личности, как, скажем, фото Улановой на пустой сцене Большого театра, на фоне такого же пустого зала. Потому что вам удалось поймать суть этих людей.
– Но человек, похожий на себя, сам себе не очень нравится. Так было с Окуджавой. Однажды я его снял его в Политехническом музее – через 20 лет после съемки знаменитого вечера в Политехе, которая вошла в фильм "Застава Ильича". Пригласили даже зрителей того вечера – кого нашли. А из поэтов пришли трое – Ахмадулина, Евтушенко и Окуджава. Когда Булат уходил со сцены, за кулисами я его и сфотографировал. Он мне потом сказал: "Не люблю я эту фотографию – я в ней очень похож на себя". Но это не разрушило наших отношений. Более того, в моей книге есть уникальное интервью с ним о войне. Мы как-то встретились, выпили по рюмочке, он мне многое рассказал. Но я не печатал этого, пока Окуджава был жив, не все бы правильно его поняли. У него с войной были свои отношения…

– "Портрет на фоне эпохи" – двадцатый век. Но мы уже десять лет живем в веке двадцать первом. Снимаете ли вы молодых – ведь они тоже станут историей?
– Ну, к тому времени я уже вряд ли смогу что-то делать. Я думаю, что сейчас моя главная задача – доснять то, старшее поколение. Я написал уже о Юрии Карякине. Тоннино Гуэрра – писатель, сценарист, друг – ему 90 лет, надо и о нем. Режиссер Петр Фоменко. Великий художник, великая личность – Эрнст Неизвестный, которому только что исполнилось 85… Есть еще люди, кого надо успеть снять. В этом году я хочу сделать двухтомник по типу своих "маленьких книжек" – этот будет о Сахарове. Мне повезло – мы целое лето просидели с Еленой Георгиевной Боннер на даче, она жарила котлеты, очень вкусные, и мы с ней разговаривали. Наговорили, наверное, страниц шестьсот пятьдесят текста. Я надеюсь, что эта беседа и ей помогла. Потому что очень трудно просто начать вспоминать и записывать. А когда разговариваешь, то в общении возникают какие-то забытые детали. Ну и из полутысячи фотографий Сахарова тридцать хороших найдется.

– Среди ваших героев нет или почти нет политиков…
– Одна моя книга начинается так: "Ленина и Сталина я видел в гробу". И это чистая правда. Те люди, которые украшают мир, что-то строят, создают, – они имеют шанс попасть в мои книги. Те, кто разрушает мир, – нет. Политики, как правило, разрушают. Поэтому в "Портрете на фоне эпохи" есть только Горбачев, тот, которого мы уже теперь знаем, хотя я и раньше к нему хорошо относился, потому что он дал возможность Сахарову выйти на трибуну. У него достало ума и драмы, чтобы превратиться из политика в человека.

Все по теме

ЕС дал добро на поставку "Мистралей" России
Сноуден остается в России
Россия: сибиряки готовят марш "Хватит кормить Москву!"
Россия хочет ввести миротворцев на место падения Boeing'а
Более 46% россиян винят в крушении Боинга украинскую армию
Керри позвонил Лаврову. Из-за ракеты
МИД РФ раскритиковал "лицемерный" доклад ООН по Украине
Более половины россиян не волнует изоляция страны