14.04 13:40 Марина Розенблит
Театр в другом измерении
Всемирно известный режиссер Кама Миронович Гинкас работает в Московском ТЮЗе. Большой мастер сценической интерпретации, Гинкас рассматривает подмостки как полигон, на котором в процессе эксперимента рождается новый язык человеческого общения. По воле режиссера рушатся стереотипы, слова, звуки, изображения трансформируются в действие, между зрителями и создателями спектакля устанавливается контакт, без которого нет настоящего искусства.
Досье. К. М. Гинкас родился родился 7 мая 1941 года в Каунасе (Литва). В шестинедельном возрасте вместе с родителями он был заключен в гетто. Семья спаслась благодаря побегу. Режиссер окончил ЛГИТМиК (курс Г. Товстоногова) в 1967 году. Дебютировал в Риге спектаклем "Традиционный сбор" В. Розова. Два года руководил ТЮЗом в Красноярске, затем возвратился в Ленинград. С 1981 года работает в Москве ("Вагончик" Н. Павловой, "Тамада" А. Галина (МХАТ), "Пять углов" С. Коковкина и "Гедда Габлер" Г. Ибсена (Театр им. Моссовета), "Блондинка" А. Володина (ГИТИС). С 1988 года постоянно сотрудничает с МТЮЗом ("Записки из подполья", "Играем "Преступление..." и "К.И. из "Преступления" по Ф. Достоевскому, "Казнь декабристов", "Дама с собачкой", "Черный монах" и др.). Много работает за пределами России: "Театр сторожа Никиты" по "Палате № 6" Чехова, "Преступление и наказание" по Достоевскому, "Жизнь прекрасна" по "Даме с собачкой" Чехова в Лила-театре в Хельсинки; "Дама с собачкой" по Чехову в Стамбуле (пьесы Гинкаса); опера В. Кобекина "Н.Ф.Б." по "Идиоту" Достоевского в Локуме (Германия), "Макбет" Шекспира в Каупунги-театре в Хельсинки.
Супруга Камы Мироновича Гинкаса - руководитель МТЮЗа, замечательный режиссер Генриетта Наумовна Яновская. Семеро внуков Гинкаса и Яновской растут в Израиле.
- "Скрипка Ротшильда" - первый спектакль, который вы привозите в Израиль?
- Лично я спектакль привожу в первый раз. Но Московский ТЮЗ еще в советское время, когда между нашими государствами не было никаких дипломатических отношений, привез в Израиль "Собачье сердце" Генриетты Яновской. Это стоило театру, а также приглашающей стороне больших усилий и даже изворотливости. Можно сказать, что наши гастроли тогда стали первым шагом по направлению государства к государству.
- ТЮЗ у непосвященного израильского зрителя ассоциируются с детским театром. Почему вы не изменили названия, когда перешли на "взрослый" репертуар?
- Московский ТЮЗ известен во всем мире именно под этим названием. Мы не стали его менять, хотя нам давно предлагали. Потому что во всех странах, куда мы привозим наши спектакли – а где только мы не бывали, - надо было бы объяснять, что это тот самый МТЮЗ, или MTYZ, как его называют повсюду. В США нас обзывали "Moscow New Generation Theatre". Израильскому зрителю, который знает русский, но который не помнит спектакля "Собачье сердце" и не очень интересуется театральной жизнью, нужно объяснить, что юный зритель в нашем понимании – это зритель, которому, независимо от возраста, еще все интересно, которого волнует не только, как он поест и поспит, но и что-то другое тоже. Это зритель, которого интересует жизнь во всех ее проявлениях. Можно и в 15 лет быть уже стариком, а в 70 - живым человеком, волноваться, интересоваться, любить и даже рожать детей.
- Можно. Насколько я понимаю ваши спектакли, вы хотите напомнить зрителю, что жизнь – трудная штука. Вы говорите с человеком о грустном. А может, ему хочется об этом забыть. А может, он ищет чего попроще.
- Тогда пусть он идет в другое место. Театр бывает самым разным. Бывает и развлекательным. Если кто хочет приятно провести время, пусть пойдет в ресторан, дансинг или в антрепризу. Другое дело, если его беспокоят вопросы: что такое он сам, что такое жизнь, что такое смерть, что такое любовь и что такое быть человеком, несмотря на нечеловеческие обстоятельства, если его волнует, как и почему человек превращается в животное или наоборот. В "Скрипке Ротшильда" главный герой по существу рождается буквально перед смертью. Ведь не поздно родиться и перед смертью. Важно только, чтобы подлинное рождение произошло. Потому что довольно много людей так до конца жизни и не рождаются. О бездарно прожитой жизни писал Чехов, и об этом мы попытались поставить спектакль.
- Если уж мы заговорили об этом, как вы видите задачи современного театра в широком смысле? Столько всего происходит вокруг нас. Как отделять суть от шелухи? Вы говорили, что своими работами затрагиваете болевые точки. Как вы их находите? Откуда вы берете свои темы?
- Я их не ищу. Довольно смешно было бы, если бы человек вдруг стал бегать и искать, где же боль. Человек не ищет, что плохо, он ищет, что хорошо. Но человек, который занимается искусством, человек сознающий, как говорил Достоевский, не может не задаваться вопросами – кто я? откуда я и для чего я? И, задаваясь этими вопросами, он постоянно натыкается на боль. Потому что каждый день мы сталкиваемся с ложью, несправедливостью, с тупостью, болезнями, с разнообразными проявлениями абсурдности жизни. Трудно не заметить, что жизнь коротка и что она конечна. Не чувствовать и не понимать этого - значит быть слепым. Поэтому не надо бегать и искать. Это все есть во мне. Я живу и спотыкаюсь о проблемы, накалываюсь на занозы, получаю удары. Сам даю удары, порой несправедливые. Отмечаю, как человек, занимающийся искусством, что да, тут я был несправедлив, а тут был просто подл, а тут – может, даже преступен. Все это есть и в моих спектаклях.
- Судя по книге "Provoking Theatre. Kama Ginkas directs", которую вы написали в соавторстве с Джоном Фридманом, театр должен провоцировать. На что?
- Вы читали книгу?
- К сожалению, пока нет. Сужу только по аннотациям.
- Театр ничего не должен. Он может делать все, что угодно. Это личное дело театра. Я не выступаю от имени театра как такового, а веду речь только о себе и о своем участии в этом процессе. Мой театр – это "provoking theatre". Это провокативный или провоцирующий театр. Ведь что такое театр? Это один из способов общения. Вот мы с вами общаемся по телефону. Я вас не знаю, даже не представляю, какая вы. Только понимаю, что вы женщина и, видимо, молодая. Вы догадываетесь, какой я, в каком я возрасте и что я - мужчина. Мы друг друга не знаем и ищем способы общения. Я хотел бы, чтоб вы меня услышали и поняли правильно. А вы хотите что-то понять про меня. У нас с вами телефонный способ общения со всеми вытекающими. А есть театральный способ общения, и их много. У меня - свой. Некоторые считают его провокативным. Попытаюсь объяснить. Распространенное общение приблизительно таково: "Не налить ли вам чайку? Может, лучше с сахаром?" Никаких проблем мы затрагивать не будем. Главное, чтобы вам было приятно. "Может, поставить музыку? Как вы симпатично одеты! Как хорошо выглядите!" Это тоже общение. Нужно такое общение? Почему же нет! Но от такого общения ты ничего не узнаёшь о собеседнике и сам не раскрываешься перед ним. Да и про жизнь ничего нового не узнал. Если тебе необходимо поделиться чем-то важным, то нужно что-то другое. А русско-советско-еврейский человек склонен делиться: проблемами, мыслями, болью, несчастьями, радостью, открытиями.
Я специально подчеркиваю русско-советско-еврейский, потому что скандинавский, лютеранский человек не склонен делиться. Он считает несправедливым сваливать на собеседника свои проблемы. В чем-то он, может, и прав. Но мы другие люди. Хотя… Я много работал в Скандинавии и заметил, что если ты готов их выслушать, то они как-то стыдливо и радостно раскрываются. Поверьте, делиться - это очень человечно.
Так вот, если ты хочешь поделиться проблемами, болью, страхами, счастьем, то так и поступаешь. Я делаю это в театре. И тут важно подготовить зрителя, дать ему возможность раскрыться. Человек пришел в театр уставший, после работы. У этого человека огромное количество проблем. Насчет спектакля он заранее знает, что если постановка по Чехову, то это медленно и скучно. А если Достоевский, то это тоже скучно, но еще и многословно. Он точно знает, когда можно смеяться, а когда неприлично. Мне надо его сбить с априорных представлений об авторе, о пьесе или просто с ритма, в котором он существует. Скажу иначе – перевести зрителя в тот ритм, который нужен мне. То есть перестроить его на мой лад, на мои темы, мои настроения.
Поэтому я ставлю зрителя в неожиданное – то ли смешное, то ли сложное, то ли шокирующее положение, и он уже обезоружен. Он уже забыл, что было с ним до того, как пришел в театр, уже забыл, что раньше думал о Чехове или о Шекспире. Он сбит с толку и дальше просто следит за тем, что происходит на сцене. Вот почему, возможно, мой театр называют провокативным.
- Как создавалась ваша трилогия "Жизнь прекрасна. По Чехову"? Увидим ли мы ее целиком?
- Трилогия – один из моих давнишних замыслов. Она задумывалась еще в то время, когда я жил в Ленинграде и был безработным. Мне захотелось поставить "Даму с собачкой" и "Скрипку Ротшильда". Причем не делая инсценировки, а именно переводя прозаический текст в действие. Сам Чехов дал нам урок, как это следует делать. Когда один из его персонажей говорит "Тарабумбия, сижу на тумбе я", а в другом месте заявляет: "Он ахнуть не успел, как на него медведь насел", согласитесь, это довольно странные тексты. Никакого медведя среди персонажей на самом деле нет, и тумба тоже не наблюдается. Еще страннее: "тара-рам" поет один из персонажей в "Трех сестрах" и получает "тара-рам" в ответ от другого персонажа. Никакого текстового диалога нет, но персонажи о чем-то договорились. Чехов научил пользовать абстрактные звуки и фразы для взаимодействия. Мне захотелось это сделать. Но было советское время. Такие режиссеры, как я, должны были отвоевывать право ставить классику, делая всякую производственную чушь. Я этого не делал. Таким образом, права на Чехова не имел. Так что...
Прошло много времени. "Даму с собачкой", которая является первой частью трилогии, я поставил сначала в Финляндии, потом – в Турции, после этого – в Московском ТЮЗе, а потом дважды в Штатах. "Черный монах" является второй частью "Трилогии", "Скрипка Ротшильда" - третьей.
Премьеру "Скрипки Ротшильда" мы сыграли в США в Йельском репертуарном театре, где дали двадцать шесть спектаклей. После этого "Скрипка" поездила по миру. "Черный монах" игрался в Германии, Польше, Корее, (в Сеуле мы играли этот спектакль целую неделю). "Дама с собачкой" была в Польше, в Финляндии, в других странах. Вы спрашиваете, приедет ли "Трилогия" в Израиль. Я был бы счастлив. Особенно потому, что "Дама с собачкой" и "Черный монах" играются в очень специфическом пространстве, а тель-авивский "Гешер" оказался почти таким, как нам нужно. В "Гешере" мы могли бы сыграть и "Даму с собчакой", и "Черного монаха", которого публика особенно любит, потому что там играют Маковецкий и Ясулович.
- Есть вероятность, что вы что-то поставите в Израиле?
- Были переговоры с "Габимой".
- Ваши внуки живут в Израиле, а что еще вас связывает с этой страной?
- Пуповина связывает.
- То, что вы в младенчестве попали в Каунасское гетто и чудом спаслись, как-то повлияло на вашу жизнь, отразилось на вашем творчестве?
- Я не знаю, повлияло ли это на мое творчество, но можете не сомневаться, это повлияло на мою жизнь. Я жив, я ставлю спектакли, я рожаю детей, я с вами говорю по телефону и даже шучу, вот даже спектакль повезу в Землю Обетованную, ну как вы думаете, это повлияло на мою жизнь или нет? (смеется)… Что касается творчества, давайте спросим у других.
- Ясно. Скажите, вот вы ученик Товстоногова. Школа - она вообще помогает или мешает?
- Без школы мы никто. Школа – наша основа, наш позвоночник, скелет, на котором держится наше собственное индивидуальное мясо и кровеносные сосуды. Без школы, без основы – мы ноль. Понимаете? Правда, с другой стороны, иногда очень хочется иметь другую стать. Быть выше, иметь другое телосложение, более грациозный, более подвижный или, наоборот, более устойчивый костяк фигуры... В этом случае мой позвонок, мой стержень, начинает, естественно, мешать, входит в противоречие с моими представлениями об идеале. И это противоречие приходится преодолевать. С одной стороны, папа дал мне жизнь, а с другой стороны - я хочу быть похожим не только на папу, но, хорошо бы, и на дядю (он мне очень нравится), а может быть, даже и на красавца какого-нибудь из Голливуда.
- Я вот хотела спросить... вот руководитель МТЮЗа Генриетта Яковлевна, она ваша жена...
- (перебивает) Запишите и навсегда запомните: Генриетта Наумовна.
- Ой, Наумовна, извините.
- И, пожалуйста, не путайте: Генриетта Наумовна Яновская.
- Я механически это сказала.
- К сожалению, так было напечатано и в какой-то израильской газете.
- Видимо поэтому, я думала не сказать, а сказала
- Вот я и хотел вас предупредить, чтобы вы не ошибались: Генриетта Наумовна Яновская, главный режиссер МТЮЗа, народная артистка России, et cetera…
- Расскажите о вашем союзе, как вообще работать с женой?..
- Во-первых, я с женой не работаю, а живу. Поверьте, это не одно и то же. Но, если серьезно, Генриетта Наумовна абсолютно суверенная индивидуальность – яркая, своенравная, очень энергичная и... очень талантливая. Ну а я … тоже достаточно своенравный товарищ. Так что трудности можно предположить. Я вижу театр и мир по-своему, она - по-своему. И очень часто это различие достаточно большое. Но мы слишком давно живем вместе (вы запомнили, что мы с ней живем?), учились у одного учителя, постоянно обмениваемся творческими импульсами, идеями, впечатлениями, так что как-то влияем друг на друга и, несмотря на нашу колоссальную разность, уже скоро как пятьдесят лет вместе… Деремся, ругаемся, но почему-то продолжаем жить друг с другом и даже работать рядом.
- Когда человек достигает какого-то уровня, какой-то высоты, что за вид оттуда открывается?
- Спросите у любого мало-мальски талантливого человека, он вам ответит: чем человек талантливей, тем ему яснее, до какой степени недостижим идеал. Понимаете?
Бездарному человеку кажется, он поставил спектакль и это уже гигантское достижение. Среднеодаренный, поставив ну не очень плохой, может даже вполне хороший спектакль, сразу понимает, какие художественные возможности на самом деле были им не освоены. Потому что чем выше поднимаешься, тем дальше отодвигается горизонт. Гению видна бесконечность. И она так далека от того, что делает даже он, что мы с вами неоднократно слышали о психических недомоганиях и даже самоубийствах гениев.
- Чем вы сейчас заняты? Какие у вас планы?
- Репетирую довольно странный и опасный проект, который называется "Шуты Шекспировы!". То есть с оттенком вполне матерным... Такой вот винегрет, или компот, или, не знаю, композиция, в общем, монтаж разных шекспировских пьес, в котором действуют сплошные шуты. Среди них шуты, чья профессия есть шутить; шуты, которые вынуждены прикидываться шутами по причине смертельно опасных обстоятельств (Гамлет, например). Есть в этом проекте подлинные сумасшедшие, а также люди, которые прикидываются сумасшедшими, но есть и псевдосумасшедшие, которые потом свихиваются. По Шекспиру, все мы немного шуты в руках Господа, все мы, так сказать, куклы в его руках. Все мы смешны, наивны и простодушны, когда полагаем, что действуем свободно, что наша жизнь в наших руках. Нам кажется, что мы можем что-то постичь, что-то преодолеть, что-то познать, кому-то что-то доказать! Мы можем даже прыгнуть в высоту (сколько там рекорд прыганья? 2.40?) … ну, прыгнули выше головы. А дальше? Есть высокое дерево, а дальше гора, а дальше есть космос, а дальше пространство, а дальше неизвестно что… и на этом уровне мы просто нелепы. Наши страдания и наши проблемы, наши амбиции довольно смешны с точки зрения Того, кто, как говорят, находится "на небеси".
- Вы были недавно в Израиле, мы вас еще увидим до того как вы привезете "Скрипку Ротшильда"?
- Нет, к сожалению, не смогу, потому что я должен в мае начать репетировать в Александринке "Гедду Габлер", собственно, я вырвусь только на несколько дней в Израиль для того, чтобы провести гастроли, и даже с внуками не повидаюсь.
- А как вы себя вообще здесь чувствуете? Как дома или как в гостях?
- (большая пауза) Еврей - это очень острый продукт. Это перец, соль или уксус. В общем супе еврей очень нужен. Если суп без перца или без соли, то это пресная тюря. Но если сплошная соль или сплошной перец...
- (перебиваю) то это уже …
- Да, вы правильно меня поняли.
Все по теме
Комментарии
Воскресенье, 17 августа 06:10 GMT+02:00
